P.S
надеюсь, я выкупила нас из рабства
(гонорар будет соответствовать достойной жизни хорошего человека)



Уважаемая Г. Ахтман,



Надеюсь, что у вас все хорошо.



Мы получили ваше разрешение включить вашу поэму The Life and Adventures of a Provincial Soul: A Poema в антологию издательства Йельского университета о Еврейской Культуре:



Tatiana Akhtman, Иерусалим NEED RUSSIAN TITLE IN ENGLISH LETTERS [The Life and Adventures of a Provincial Soul: A Poema] (Jerusalem: NEED PUBLISHER'S NAME, 1997), pp. 64-5. Used with permission of the author. For more information, see: http://zizn-poema.blogspot.com/.



Мы работаем над последними деталями перед изданием этого тома, и были бы очень вам признательны, если бы вы могли нам помочь со следующими деталями:



1. Название по русски

2. Издатель



Заранее спасибо!


С наилучшими пожеланиями,

Анжела Чулак
Ассистент Мелиссы Флемсон

От имени Йельского университета

Автопортрет в синем

Автопортрет в синем.

Эта история... началась с одной уборки. Я вытащила все ящики из туалетного столика и разложила их содержимое. Последним возник флакон синего стекла с золотой крышечкой. Когда-то в нём был волшебный крем - очень дорогой, нежный, прохладный, похожий на голубоватый шёлк.
Лет пять тому назад я, кажется, измучилась... Космический мусор обрушился на мою планету, и я не успевала прибираться. Множество пыльных обстоятельств мешали дышать, глаза воспалились от ядовитого марева, ползущего с экватора, и не было дождя. И тогда я отправилась в косметический магазин и, миновав дешевые полки пахучего, большого и яркого, остановилась перед ласковой сиреневой старушкой, стоящей на хрустальном мостике. Она сделала шаг навстречу и спросила:
- Что с вами, милая?
- Видите-ли, моя планета...
- Да, эта дурацкая активность... поверьте на слово, к добру никогда не ведёт.
- Вы думаете?
- Я знаю. Все эти вспышки энергии - не от большого ума. Конечно, солнечные протуберанцы красивы… Но, согласитесь, истинная нежность – в лунном свете: прелесть компромисса, постоянство изменчивости... Впрочем, я заболталась. Проходите… ай-ай-яй... да вы просто измучились... можно я Вас буду называть милая?
- Умоляю, да...
- Так, для начала нужно поплакать... Вы давно не плакали?
- Я, видите ли, сильная...
- Какое несчастье... Очень сильная?
- Да.
- Может быть, всё не так уж безнадежно, может, Вас обманули? Что Вам сказали?
- Ты - сильная, и тебе нельзя плакать.
- И Вы... действительно не плачете?
- Ещё как... однажды целых три года...
- Ну?
- Никто даже не заметил.
- Ай-яй-яй, Вы, должно быть, продолжали убирать за всеми, кормить, а свои носовые платки стирали, гладили и складывали в стопочку?
- Конечно, как же иначе...
- Да, случай действительно не простой... Вы не сердитесь, что я расспрашиваю? Ведь мне нужно подобрать Вам самый подходящий крем.
- Что Вы, меня так давно никто не расспрашивал - я и не помню...
- А что Вы помните?
- Эхо - мои слова возвращались мёртвыми, и я в страхе бежала от них.
- То-то я смотрю, что Вы совсем ушли в себя. Вот, пожалуй, Вам подойдёт: раскрывает и защищает. Сами понимаете, что эффект достижим только в сочетании - старушка протянула синий флакон с золотой крышечкой - но это очень дорого, милая, простите. Нам тут приходится, сами понимаете, тратиться. Один флакон – заметили? Он - синий? Знаете, сколько это стоит - синий? Мы могли бы и фиолетовый, скажем, или даже вишнёвый, но к счастью наши клиенты платят за качество.

- Может быть, у меня не хватит?
- Что Вы, я давно не встречала такую состоятельность. Сколько Вы тогда проплакали? Три года? Убирали, кормили и платочки складывали в стопочку?
- Да.
- Вполне достаточно. Вам - флакончик, а нам - те три года. Меняемся?
- Да.
- Вот и славно. Вам повезло. Утром и вечером... Смотрите: внутри такая кисточка - можно рисовать. Доверьтесь впечатлению, но исходите - из классики. Вот, прочтите инструкцию: здесь на девяти языках... - одно и то же. Итак, завтра мы делаем солнечное затмение, скажем, процентов на восемьдесят - хватит, пожалуй, и никто даже не заметит... В четверть третьего Вас устроит? Отлично. Так вот, ровно в два с четвертью выходите к себе во дворик, берёте шланг для полива и направляете струю на Солнце. А мы, со своей стороны, тоже примем меры. Мгновение - и всё прекрасно. А потом воду закрыли, шланг на место... ну, вы знаете, не мне Вас учить прибираться... И сразу - к зеркалу, открывайте флакончик и кисточкой... Удачи, милая... Распишитесь.
- Кровью?
- Бог с Вами, впрочем… у Вас какая группа?
- Вторая, резус положительный, вены голубые...
- Так я и думала: кровь решительно не при чём. Просто распишитесь, мол, плакала в дни рождения - этого достаточно...

Солнечное затмение на этот раз лучше всего было видно в соседнем дворе - видимо, фокус рассчитывали по старой системе, а это всегда ведёт к погрешности. Кроме того, яблони в наших дворах очень похожи: хоть они и разного сорта, но по виду не отличишь - только на вкус, так что, легко ввести в грех.
Но когда с неба - прямо на кусты роз - вернулась вода... Никакой мистики: просто я, как всегда, устраивала себе летний дождь. Дело в том, что волею обстоятельств, я живу в таком месте, где нет - совсем нет - летних дождей и, конечно, это не просто... и может стать первопричиной слёз. А когда я жила там, где дождей было много, то мечтала о безоблачных небесах... Летний дождь - самое простое из всего, чему я научилась. Достаточно направить шланг в небо и на покатую крышу веранды так, что вода возвращается слегка потеплевшей прямо в поднятое к небу лицо с полуприкрытыми веками. Прикрытость - непременное условие игры: как можно иначе довериться?
Для начала я решила, всё же, рисовать в классическом стиле, чтобы хоть как-то определиться. Дело в том, что в инструкции по применению крема совсем не оказалось перевода на русский, а этот язык, к несчастью, единственный, который знаю, и это обстоятельство - вторая первопричина слёз... “Как быть” написано на английском, немецком, французском, японском, китайском, арабском, и ещё на трёх, но не на русском. Так случилось, что говорящие на русском не покупают у этой фирмы и, может быть, я - первый клиент...
Итак, мне пришлось, в начале, определиться на полотне, а потом уж заняться автопортретом. Необходимо было обозначить себя какими-нибудь общепонятными символами, не вызывающими агрессии. Раньше я тоже совершала попытки такого рода. Так, например, готовила суп из разноцветных овощей: сладкого перца – красного и жёлтого, оранжевой моркови, белой капусты, зелёного горошка, - и подавала всё это в синих тарелках. Но мои усилия съедались равнодушно, и я поняла, что из жизни невозможно создать произведение искусства, и что этот путь - тупик. Трудно признать ошибку, когда путь пройден почти до конца и эта истина - третья первопричина слёз.
Подытожим: сухость небес, вавилонское столпотворение и запоздавшее покаяние в сочетании с солнечным затмением создали эффект моего присутствия на презентации крема на русском языке.
Уходя в сторону, скажу, что сиреневая старушка из косметического магазина была внучатой племянницей той самой старухи, которую печально известный студент зарубил в Петербурге. В знаменитом русском романе, к сожалению, не описан случай исхода, который, на самом деле, в сюжете был. У ростовщицы была сестра - близнец, которая ещё в молодости вырвалась в Париж. Поначалу, конечно, ей пришлось работать в услужении, но затем она вышла замуж за булочника, родила ему детей, которые говорили уже на парижском, а младшая её дочка обладала тем самым шармом, который возникает, как награда за исход, уже во втором поколении. Таким образом, в этом мрачном повествовании могло быть всё не так уж и безысходно, если бы автор верил в спасительность примеров благоразумия. Парижанка посылала в Петербург на Рождество булочки, и так литературно описывала свою тоску по родине, что её сестра поверила в ностальгию, испугавшись перемен в жизни. С годами от страха в ней развилась бесстыдная страсть к деньгам, что привело к преступлению.

…………….
…………….

С крыши ещё капало, когда я устроилась перед зеркалом и отвинтила золотую крышечку у синего флакона, полного жемчужным сиянием, и ощутила прекраснейший из всех ароматов, которые когда-либо давался мне в обоняние. «Боже мой, как утончён» - думала я: ”Жаль, что мой нос недостаточно совершенен, чтобы оценить его, но я верю в волшебные свойства крема”
Я прикоснулась кисточкой к лицу и ощутила нежность и силу прикосновения. “Как жаль, что я не могу разменять необычное ощущение на привычную мелочь так, чтобы пережить его последовательно: одно за другим - растянутым во времен, а не сжатым в мгновение, на что я не способна...”
“Господи” - думала я: “я должна суметь ощутить бесконечное и бесчисленное... понять, ответить... Могу ли я? У меня даже нет инструкции на русском...” Испугавшись, что не сумею, я закрыла золотую крышечку, решив прежде нарисовать натюрморт простыми масляными красками на небольшом холсте: суп из пёстрых овощей в синей тарелке.
Это сложнее, чем устроить летний дождь, облив небо водой и зажмурившись навстречу. В живописи, даже на плоскости, необходимо знание множества важных вещей. Например, про льняное масло: оно совершенно необходимо, чтобы подмешивать его на палитре, смягчая краски. Сплетничают, что художник присутствует в своём творении частично - “глазом и рукой” - но это не так. Скорее, он принесет в жертву своё ухо, нежели забудет добавить в краску льняное масло, согрешив против инструкции по применению дара.

А тут, как раз, подошел день моего рождения. А так как я не решилась воспользоваться флаконом, то сделка не вошла в силу, и я весь день провела в слезах. Но на этот раз я не тратила их зря - напротив, специально усилила сороковой симфонией с тем, чтобы наш с Моцартом суп в синей тарелке произвёл впечатление на хорошего человека и, может быть, даже на плохого.
Поднявшись вверх, замечу, что это движение - единственно способ отличить хорошее от плохого. Зло часто похоже на добро и наоборот... Всё зависит от фокуса. Так, например, прелесть восхода и заката могут ощущаться одинаково, но... далее - в продолжении ощущений - в осознании Солнца... его явлений... путей... То есть, невыносима жизнь на Васильевском острове со скверной старухой, и один исходит в Париж, а другой - напротив - остаётся со старухой навеки. Я использую слова “добро-зло”, потому что они - из инструкции по применению крема, который я купила для себя.
Это случилось лет пять тому назад: действительно, я как-то вдруг измучилась... Космический мусор обрушился на мою планету, и я не поспевала убирать: груда пыльных обстоятельств мешала дышать, глаза воспалились от ядовитого марева, ползущего с экватора. К тому же, давно не было дождя. Мне нужно было решиться на перемену в жизни, и я бы уехала, пожалуй, в Париж, и даже пошла бы, на первых порах, в услужение к булочнику. Однако, мне нечем было платить: за перемену места приходится платить временем из будущего, а у меня уже не было его, и я заплатила прошлым - тремя годами... Меня даже назвали “Милая” и дали в подарок дождевой зонт с эмблемой фирмы.
Признаюсь, мне не по душе убийство. И студенту этому, что старуху зарубил, не хотелось её убивать. Но ему удалось обмануть себя, а когда обман рассеялся, было уже поздно. Я привела его однажды в магазин к сиреневой старушке. Конечно, она не знала, что этот молодой человек когда-то убил её двоюродную прабабушку... Знаете, что она ему сказала?: “Простите, фирма очень сожалеет, но у нас нет подходящего для Вас крема” - должно быть, сочла несостоятельным. И подарила ему зонтик и два бесплатных билетика на гамбургеры в закусочной на первом этаже.

……….
………..
Я нарисовала несколько натюрмортов в разном освещении: со связкой луковиц на столе и с апельсинами у керамического горшка, с мятой салфеткой и бокалом с вином, в котором светился отблеск лампы. Почему-то, более всего всем нравился этот бокал - на тонкой ножке с красным вином и бликом. Эффект достигается простым касанием кисти. Куда больше мастерства понадобилось, чтобы изобразить салфетку, небрежно брошенную в углу полотна... Странно, тарелка с супом, написанная на полотне, произвёла впечатление большее, чем настоящая. Меня заметили,, словно я и сама материализовалась среди нарисованных предметов. Тогда я стала описывать жизнь вещей: их дивную суть и предназначение, форму и свойства, вкус и аромат, чудную пестроту, прелесть оттенков. Наконец, овладев мастерством, я решилась приступить к автопортрету. Достала синий флакон, открутила крышечку... - флакон был пуст. Я заглянула в зеркало и увидела в нём себя...
1999г.

1998 год

*



Реквием по генеологии








Городок был похож на пыльную витрину галантерейного магазина. В центре стояли часы с боем - украшение, гордость и память о лучших временах. Иногда они трубили насморочным звуком, и тогда жители говорили: "О!", поднимая вверх указательный палец.
Так они приветствовали Великого Пятипалого, и переводили фокус зрения за горизонт - туда, где оканчивалось стекло витрины, и начиналась деревянная рама с облупленной краской. Оттуда свистел сквозняк, заставляя шелестеть и раскачиваться пастельный атлас и кружево развешенных лент. В их сплетениях прятались влюблённые парочки: кавалеры снимали пиджаки и набрасывали их на зябкие девичьи плечи.
На полу витрины были щедро разложены кошельки и футляры от очков, и в их суконных и бархатных апартаментах жили самые уважаемые семьи - главный галантерейщик, психиатр, протезист и дамский мастер. В престижных, но неуютных футлярах одеколонов жила богема. Актёрки подрабатывали вязанием, и считалось хорошим тоном иметь кофточки и шарфики от... "Знаете, она ещё играла блондинку: от неё ушёл муж к... вы должны знать - у вас, кажется, такой же шарфик. Подумать только, надо же - те же нитки - они все живут со всеми..."
Но большинство горожан теснилось на многоклеточных шахматных досках, в карточных домиках, а некоторые даже в тюбиках от губной помады, где всегда был риск вляпаться.

Фармацевт овдовел очень рано и, как было принято в фармацевтических кругах, женился на сестре своей бывшей жены - трогательно хорошенькой и необразованной бесприданнице. Когда-то у фармацевта была своя аптека - чудесная комната со шкафами, наполненными таинственным бутылочным сиянием и горьким нежным запахом. А потом морскую раковину купили... Это всегда происходило одинаково трагично и непонятно - являлся пятипалый и поглощал безвозвратно - никто не был защищён от рока.
Самым безопасным местом считались часы с боем, но там, среди рычагов и зубчатых колёс обретались пьющие и страшноговорящие часовщики, а на чердаке вместе с чучелом лысеющей птицы жил сумасшедший философ. Он писал серовато-коричневыми перьями свой труд. Его боялись даже самые отчаянные и говорили, что в ночь перед каждым явлением пятипалого, слышат, что философ плачет и что-то бессвязное кричит. Говорили, что когда он испишет последнее перо, распахнётся завешенная паутиной дверь, в ней появится голая птица и прокукует конец света.

Фармацевт не мог смириться с утерей аптеки, и потому был нервен со своей молодой женой. Она ничего не смыслила в латыни и мучительно стыдилась и краснела всякий раз, когда он заговаривал с ней по-учёному, как будто забывая с кем имеет дело... Она обращала к нему молящие о прощении глаза, а он трагически хватался тремя пальцами за лоб и восклицал: "Боже, о-о-о..." Обычно кульминация происходила ближе к ночи, и кротость юной жены вознаграждала учёного мужа. Но иногда порывы гнева застигали его в полдень или даже утром, и тогда женщина закрывала глаза.

Похоронив мужа, жена фармацевта посмотрелась в зеркало - там отразилось постаревшее лицо, и ей стало стыдно за морщинки у потухших глаз. На вдове женился, как было принято, брат фармацевта. Он был шутник, весельчак и игрок. Шутя, назвал жену "Бабкой" и прозвище прилипло. Прожили вместе они не долго.
Однажды Бабке стало плохо, и её увезла скорая помощь. В больнице ей стало лучше, и она на следующий день вернулась домой, но там уже не было ни мужа, ни денег, доставшихся ей в наследство от первого брака, исчезли даже книги на латыни. Скоро стало известно, что весельчак перебрался жить в дамский кошелёк из крокодиловой кожи.
На деньги фармацевта был сделан ремонт подкладки и куплены новые полки для латинских книг. Молодожёны были вхожи в лучшие дома. Их сын выучился на фармацевта, умел жить, мило балагуря, был завидным женихом и женился традиционно, как принято среди фармацевтов: осчастливил сироту из близкой родни - трогательно хорошенькую бесприданницу, которая робела своего учёного мужа и, вздрагивая, заливалась жарким румянцем при звуке латинских слов.
Родители молодого фармацевта умерли в одночасье, и шептали, что было подмешано, но слух - дело житейское... мало ли, что говорят злые языки... Говорят, например, что кошелёк - из искусственного крокодила, и что философ был сыном фармацевта от первого брака, но не преуспел в латыни, ушёл на войну и там сошёл с ума...



Карточные домики были на снос. Так и строились - на снос. Но в них успевали прожить два и даже три и четыре поколения. Там всё время что-то падало и ронялось. На ступеньках все спотыкались, о косяки бились, натыкались на углы и проваливались в рытвины, колодцы и люки. Пахло хлоркой. Жители тасовались с просительным выражением на лицевой стороне и угрожающим - на тыльной. Все мечты были о сносе. Все разговоры были о "когда нас снесут и как получим новую жилую клетку". Но когда свершалось долгожданное чудо, новые клеточные страдали от ностальгии и говорили, что прежде было свободней и живописней, что утеряны цель, смысл жизни и что рок сыграл ими в дурака.

Три женщины проживали в углу сползающего вниз каре. Старшая прислуживала средней и младшей. Она была одета в старую кофту и белый платочек. Лицо её смотрело, как с древней закопчённой иконки, помещённой в глубину плохо освещённого иконостаса. Зимой и летом она выносила помойное ведро и ходила к колонке за водой, что-то мыла и скребла. А в свободное время сидела в оцепенении за печкой и смотрела скорбными глазами. Средняя где-то работала и приносила домой сумку с едой. Молодая страстно мечтала о сносе. Потом она родила девочку, а старшая умерла - и всё осталось, как прежде: старшая носила ведра, скреблась и затихала за печкой, средняя работала и приносила домой сумку, а младшая мечтала о сносе...



На шахматных досках все были на виду: перегородок между клетками не было, и люди приспособились не замечать друг друга. Говорили: "не бери в голову" и "не обращай внимание", а любимым утешением было: "расслабься и получи удовольствие". Конечно, с удовольствием там проживали только самые способные не думать, что не каждому дано - для этого нужно особое свойство. Но за три - четыре поколения произошёл естественный отбор, многие ушли на войну и там героически погибли защищая родину, а в новых поколениях умирали не приходя в себя - приходить уже было некуда.
Правда, иногда в непогоду болели мертворождённые мысли, а когда на площади простужено ворчали часы, поднимался вверх палец, восклицалось "О!" и надеялось на «жизнеутверждающее проистечение», как красиво сказал поэт, живший в хрустальной пробке от французских духов. Слова были крылатыми – летали на воле и не привлекали внимание, а если кто-то случайно заговаривал о смысле слов, то присутствующие злились и требовали прекратить выражаться в общественном месте. "Не берите в голову" - напоминали самые легкомысленные. Обычно это были прыгающие в бок кони. Они исчезали уже в конце фразы и их здоровое ржание и мощные ляжки подтверждали верность сказанного.
Пешки были тугодумы. Они передвигались шажком, носили форму в подтверждении своей лояльности, но при этом неожиданно больно били из-за угла. Ходить по трупам, как большие фигуры, они не умели, зато отлично размножались.
Высшей ценностью была, конечно, сама клетка. Говорили, что раньше фигур было меньше чем клеток, и они жили по закону. Но потом шахматы купили и, потеряв одну пешку, заменили её не то копейкой, не то пуговицей, после чего наступил беспорядки. Поначалу пешки пытались скакать вбок, как кони, или носиться по диагонали, как офицеры. Но скоро поняли, что не умеют так, и стали размножаться естественным для клеточных образом. Поэт воспел и получил хрустальную пробку от французских духов.


Однажды, на одной клетке родился трудный ребёнок. Вначале он был как все, но потом обнаружились странности. Например, ребёнок всё время пытался куда-то спрятаться. Он городил из стульев и занавесок пещеры и пытался жить там. Утаскивал в укрытие свой горшок и ни за что не хотел пользоваться им как все нормальные дети - сидя посередине своей клетки и весело переговариваясь с соседями. Но хуже всего было то, что он задавал вопросы: смотрел вокруг круглыми глазами и спрашивал, что это значит. Ему говорили: "Не бери в голову", а он спрашивал: "Почему?"
Ребёнка пытались лечить. Он месяцами лежал в больнице, где стулья были привинчены к полу, а по ночам не выключался свет. Но болезнь не поддавалась лечению. Несчастные родители жили в страхе, что общество заподозрит в них источник дурной наследственности, и всё время следили друг за другом, обвиняли в порочности и призывали в свидетелей родню и соседей.
Ссоры и скандалы на клетках всегда находили сочувствие у зрителей, скрашивали жизнь и наполняли её динамикой. Семья боролась с недугом: больному ребёнку отдавали все силы и время - не спускали с него глаз, ни на минуту не оставляли одного. Все это видели и жалели безутешных и преданных родителей. И всё же, однажды ребёнок сбежал... Говорили, что видели его среди часовщиков и, как будто, даже близко от логова философа...


Пятипалый был единственным, что равняло всех - никто не был защищён от его ужасного появления. Сминались шёлковые небеса, в воздух взлетала шкатулка или гребешок и исчезали, словно втянутые в воронку смерча. Их больше никогда не видели, а после его явления горожане несколько дней были особенно торжественными, чинными, вежливыми друг с другом. Говорили: "Пронесло" и "Все там будем". Отдавали друг другу старые долги и гладили детей по голове. Но если пятипалый долго не являлся, начинались скандалы и даже потасовки. Терялся ритм, словно давало перебои сердце. Казалось, не хватает воздуха и, вот-вот, в грудь вопьётся страшная игла, но небеса сминались навстречу молитвам и ...жертва принималась.

Галантерейная лавка была на бойком месте - рядом с пивной, и захмелевшие прохожие легко расставались с пятаками, чтобы купить какую-нибудь безделушку, а в соседнем доме - наискосок - была женская гимназия, и барышням всегда были нужны ленты и бисерные кошельки. Витрина обновлялась почти каждую неделю.

1998г.

..........................




Любовь с собачкой.

В студенческие годы была у меня знакомая по имени Любовь, которая мнила себя секс-бомбой. Весила она более ста кило, имела буйные сорняки на своих поверхностях, но всё это не мешало ей наслаждаться идеей своей избранности. Иллюзия эта никогда не подтверждалась воплощениями, но и не тускнела. Если молодой человек, который назначался в дежурные обожатели, не проявлял активности, то Любаша объясняла это интригами, эффектом любовного оцепенения и прочими роковыми обстоятельствами.
Многие знали о её причуде и часто потешались, подыгрывая и изображая восхищение. Считалась она дурочкой, но были и такие, что видели в ней счастливую и даже завидовали её неразменному рублю - мол, что ещё человеку нужно? - всегда сыт и пьян. Некоторые пользовались придурью, чтобы тоже попить-поесть за пару бросовых комплиментов: “Любаша, что же ты? Ведь N. по тебе сохнет - загубишь парня… Да, трёшки не найдётся занять?” - девичьи глаза в траурной рамочке наливались поволокой и Любаша платила. В остальном она была вполне среднестатистична.
Было нечто, неприятно трогавшее меня в этом знакомстве, что со временем проявилось в памяти отчётливей… У Любаши часто собирались компании. В её квартире было две комнаты, и все чувствовали себя там как-то даже не непринуждённо, а… безответственно, словно всё, что происходит в присутствии хозяйки - как-то не взаправду, а понарошку - за всё заплачено неразменным рублём, и если сигарета случайно упала на ковёр, то можно не обращать внимания... как-то само собой потушится и уберётся. На вечеринках у Любаши была атмосфера… бессильного буйства, как будто всех покидали сдерживающие силы, но вместе с ними терялось ещё что-то, без чего было как-то пусто… Шуток, смеха и объятий становилось всё больше, а радости - меньше… Густела тема о Любви - покорительнице мужчин, компания прокисала в утробном веселье, а хозяйка полнела торжеством: царила и властвовала.

Однажды я узнала, что у неё есть родители, похожие на сиамских близнецов. Пару раз я замечала их крадущуюся в подъезде тень, а однажды зайдя к Любе за учебником, увидела одинаково тревожно-просительные лица, выглядывающие из двери кухни. “Это ко мне” - незнакомым жёстким голосом сказала Люба, и двуглавое пятно метнулось и скрылось.
Люба была единственным поздним ребёнком, стремительно переросшим папу с мамой, которые не могли узнать что с ними случилось, как не может узнать лесная пичуга в своём гнезде кукушечье яйцо. Им не по силам было понять, хорошо это или плохо, что из их тоски и одиночества, из желания быть “как все” возникла та, которая властно заполнила собой пустоту жизни, и которую они назвали Любовью.
“Ко мне придут” - говорила Люба и это значило, что они должны приготовить всё, что велено, и идти гулять, но не в свой двор, где их могли увидеть, а в соседний, где в дождь можно было укрыться в песочнице под грибком, а в холод и ветер - в подъезде у батареи.

Прошли годы, родители исчезли на кладбище, замуж Любаша не вышла и детей у неё не было, но были какие-то хронические романы, о которых она, взволнованно дыша, рассказывала в случайных встречах, и были “новости о Любви”, как называли её любашины романы старые знакомые - повзрослевшие, разбежавшиеся по своим каруселям. Теперь каждый платил уже за себя и, казалось, несоразмерно большую цену, чем стоило катание на обшарпанной лошадке, словно в стоимость билетика вплетались какие-то трудноисчислимые проценты - ни одной счастливой судьбы...
Любаша содержала каких-то придонных жителей. Каждый ролик её иллюзиона оканчивался скандалом с победой прописных истин: прописанного на жилплощади добра над непрописанным злом и торжеством Любви. Как-то выходило, что всякий раз Любаша отдавалась страстям в казённых рамках, сохраняющих её имущество. Исключением был белый шпиц, у которого все документы содержались в идеальном порядке, как и у самой хозяйки, и с которым она неизменно прогуливалась по улице, как по набережной Ялты.

август 98г.